Я молчу не потому, что мне нечего сказать. Я молчу потому, что хочу сказать слишком много всего разом.

Уже несколько месяцев как я переполнена  впечатлениями и наблюдениями, быть может, самыми глубокими и весомыми в моей жизни. Как будто бы я всю жизнь шла, шла за все удаляющейся линией горизонта, и слишком привыкла думать, что она недостижима. Я слишком привыкла считать Землю круглой, понятной и закартографированной. Я была  наивно убеждена, что путешествие на край света в нашем рациональном мире невозможно – потому что края этого нет. И потому долго не могла понять, где я нахожусь – до тех пор, пока вдруг не  поняла, что нахожусь нас самом настоящем Краю Света.
 

Вы правильно догадались, я снова о больнице. Обычной Городской Больнице № 31. Точнее о гематологическом отделении, на котором я работаю. Потому что если это не Край Света, то я просто не знаю, что это такое. Здесь все привычные представления о жизни и смерти заканчиваются, и начинается то, что я не могу сказать. Пока. Потому что у меня не хватает слов.
 

Бог отнял у меня язык, чтобы научить терпению и смирению и созерцанию. Уже третий месяц я, почти потеряв дар речи, наблюдаю вещи настолько удивительные, что сама не понимаю, как еще могу что-то говорить и писать.
 

Здесь Край Света. А что за ним? Бездна? Пустота? Непознаваемое? Я не знаю.  Я не буду говорить. Я только чувствую, что Край Света упирается непосредственно в Бога. Поэтому говорить о том, что тут происходит, не никакой возможности, это – Его дело. Я могу только сидеть и созерцать, стоять и созерцать, бежать и созерцать, созерцать, созерцать.  

…если где-то и становится понятным, что смерть есть часть жизни и страдания – не зло, то это здесь. Здесь, где среди соловьев и сирени от молниеносно развившегося отека легких и некротической ангины  в считанные часы, неожиданно для всех, умирает молоденькая и кокетливая мать двоих детей, которая даже не успевает проститься с родными на пороге кардиореанимации (о том, что она не вернется назад, никто из нас не мог даже подумать; расставшись на пороге, мы бодро улыбались друг другу, уверенные, что расстаемся на несколько часов - или, в крайнем случае, дней).  Это не было врачебной ошибкой. Врачи сделали все, что могли – но инфекция оказалась сильней…здесь, где матери теряют последние силы и последние капли любви  над постелями своих детей, изнемогающих под капельницами...и где, в то же самое время, слабые и сокрушенные люди, ничем не проявившиеся в жизни, скромные и незаметные, внезапно поднимаются над собой и становятся сильными духом  бойцами...где ходят, мыслят и улыбаются вчерашние покойники с метастазами по всему  телу; где люди, никогда не думавшие ни о ком, кроме себя, вдруг начинают понимать, что они жили неправильно; где все первые становятся последними, а последние вдруг, на твоих глазах, становятся первыми…

Только у меня опять-таки нет слов, чтобы сказать об этом.  Я нема.

Но сегодня  в одной книжке я нашла стихотворение, которое есть лучший образ того, что я вижу перед собой. Это прекрасное стихотоворение. Его написал персидский суфийский поэт Джалаладдин Руми почти тысячу лет назад. Вот оно:

Золоту не нужен философский камень, а меди нужен.
Совершенствуйся.
Умертви то, что живо: это твое тело.
Оживи то, что мертво: это твое сердце.
Спрячь то, что явно: это земной мир.
Верни то, чего нет: это мир будущей жизни.
Уничтожь то, что есть: это страсть.
Создай то, чего не существует: это намерение.

Наша больница утопает в цветущей сирени и каштанах. Соловьи поют так, что сердце рвется пополам. Бог производит золото из меди, очищая души в горниле боли.

Я созерцаю.

Tags: Бог, больница